1923年的鲁尔危机和第一次世界大战结束后欧洲国际关系的转变

Magadeev Iskander Eduardovich ORCID: 0000-0002-6521-2202 博士学位 历史 莫斯科国立国际关系学院（大学）国际关系学院欧美历史与政治系副教授俄罗斯外交部 76 Prospekt Vernadskogo str., office 2175, Moscow, 119454, Russia iskander2017@yandex.ru

Введение

Рурский кризис 1923 г., инициированный вводом франко-бельгийских войск в Рур 11 января в качестве своеобразной санкции за срыв репарационных платежей со стороны немецких властей, стал одним из «поворотных пунктов» в развитии международных отношений в Европе после окончания Первой мировой войны ^[1]. Если использовать для характеристики международной конфигурации, сложившейся в Старом Свете по итогам мирных договоров 1919–1920 гг., термин «Версальский порядок» ^{[2, с. 18–19]}, то можно сказать, что Рурский кризис запустил процесс его серьезной трансформации. Такое ощущение присутствовало уже у современников событий. Как отметил в записке от 27 декабря 1923 г., на финальной стадии кризиса, глава Департамента торговых отношений МИД Третьей Республики Ж. Сейду, Франция отныне более не могла обращаться с Германией «как победитель с побежденным» ^{[3, p. 707]}.

Цель статьи – выявить значение и роль Рурского кризиса в трансформации Версальского порядка в период с момента заключения Версальского мирного договора от 28 июня 1919 г. до подписания Локарнских соглашений 1 декабря 1925 г. Если мирный договор в значительной своей части был построен на логике противопоставления Германии, как проигравшей державы, Антанте во главе с Лондоном и Парижем, то Локарнские соглашения предполагали реинтеграцию Веймарской Республики в «европейский концерт» в составе трех ведущих западноевропейских стран (Великобритания, Франция, Германия) [4–7].

В новейшей зарубежной историографии повышенное внимание уделяется международно-политическим трансформациям, связанным с результатами Лондонской (1924) и Локарнской конференций (1925). Так, согласно концепции американского историка П.О. Корса, указанные конференции принесли «первый подлинный мир» в Европу после окончания Первой мировой войны. Его основу, как полагает указанный автор, составил своеобразный англо-американский «менеджмент» или управление франко-германским конфликтом, происходившее как в финансово-экономической сфере, где повышенную роль играл американский частный капитал, так и в политической сфере, где основное влияние оказала официальная дипломатия Великобритании ^{[8, 9]}. С точки зрения британского историка П. Джексона, сосредоточившего внимание на внешней политики другой важной державы – Франции, – основу «международного поворота» 1924–1925 гг. составила концептуальная трансформация и переориентация представлений о мировой политике, имевшихся у лидеров ведущих европейских стран. От политики «баланса сил» они все больше переходили к реализации многосторонних дипломатических стратегий с опорой на Лигу Наций, пытались выстроить межгосударственные отношения на базе политико-дипломатического и правового урегулирования споров с целью избежать новых вооруженных конфликтов и войн ^{[10, 11]}.

О роли «переориентации» французской политики безопасности в 1924–1926 гг. ранее писал немецкий историк К. Вюрм ^[12]. Роль 1924 г., ознаменованного принятием репарационного «плана Дауэса», который основывался на англо-американских представлениях о стабилизации послевоенной Европы, подчеркивал также американский историк С. Шукер. Он видел в тогдашних событиях «конец французского доминирования в Европе» ^[13]. Наконец, британская исследовательница З. Стейнер также отмечала, что французским властям не удалось получить серьезных финансово-экономических преимуществ в результате Рурского кризиса, и Париж в итоге был вынужден согласиться на то, чтобы «принять англо-американские условия» ^{[14, p. 245–246]}.

Вместе с тем прямая взаимосвязь между «международным поворотом» 1924–1925 гг. и эффектом Рурского кризиса прослеживается в историографии отнюдь не всегда. Нередко события 1923 г. остаются, скорее, на «заднем фоне» исследовательского анализа, сосредоточенного именно на перипетиях Лондонской и Локарнской конференций, а также дискуссий в рамках Лиги Наций. В этом смысле существует определенный концептуальный и тематический «разрыв» между разнообразными и масштабными исследованиями «международного поворота», с одной стороны, и анализом собственно Рурского кризиса, с другой.

При этом пласт литературы о событиях 1923 г. в Руре также достаточно обширен. В зарубежной историографии данная проблематика раскрыта в более полной степени, чем в отечественной. Имеются как обобщающие исследования по истории Рурского кризиса (причем его датировка нередко дается как 1923–1924 гг.) ^[15], так и отдельных его аспектов. Среди последних можно назвать следующие: влияние кризиса на экономику послевоенной Германии ^[16]; его роль в развитии германского коммунистического и рабочего движений ^[17]; место кризиса во внешнеполитических курсах и стратегиях Веймарской Республики [18–21], Франции [22–25], Великобритании [26–28], Италии [29–31], Польши и Чехословакии [32–35]. Упоминается также значение событий 1923 г. в развитии послевоенных циклов насилия в Европе ^[36] и в истории военных оккупаций XX века в целом ^[37].

Несмотря на отставание по количеству и вариативности работ, в новейшей российской историографии имеется определенная тенденция к повышению внимания исследователей к Рурскому кризису. Если в советский период события 1923 г. изучались отечественными историками преимущественно в разрезе истории коммунистического и рабочего движений в Германии и других странах [38–40], то на современном этапе доминирует их рассмотрение в контексте истории международных отношений и внешней политики отдельных стран. Анализируется как общее влияние кризиса на Версальский порядок ^{[2, с. 316–351]}; ^{[41, с. 123–127]}, так и его значение в развитии внешнеполитических курсов Германии [42–43], Франции ^[44], Великобритании ^[45], СССР (особенно – в свете надежд советского руководства на революцию в Веймарской Республике – т.н. немецкий Октябрь) [46–49], Чехословакии [50–51] и Польши ^[52].

Данная статья призвана продемонстрировать взаимосвязь между Рурским кризисом и последовавшим «международным поворотом», сократив обозначенный выше историографический «разрыв» между изучением событий 1923 г., с одной стороны, и Лондонской и Локарнской конференций, с другой. Исследование, не претендуя на детальное раскрытие истории самого кризиса, прежде всего, нацелено на то, чтобы выявить его структурную и содержательную роль в последовавшей трансформации международных взаимодействий в Старом Свете. В этом состоит ее новизна, как и в привлечении ряда малоизвестных документов из британских и французских архивов. Обострение кризисных тенденций в современных международных отношениях обуславливают актуальность анализа той роли, которые кризисы играли в прошлом. Столетие событий 1923 г. служит дополнительным аргументом в пользу обращения к обозначенной проблематике.

В методологическом отношении автор стремится к сочетанию наработок из сферы истории и теории международных отношений. При изучении закономерностей развития системных моделей в XX в. Рурскому кризису, как одной из поворотных точек в развитии Версальского порядка или, согласно ряду авторов, – Версальской (Версальско-Вашингтонской) системной модели, уделялось значительно меньше внимания, чем Карибскому кризису 1962 г. применительно к биполярной системной модели времен «холодной войны». Вместе с тем сравнительный анализ влияния, которое два кризиса оказали на развитие соответствующих конфигураций международных отношений, представляется плодотворным с научной точки зрения. Если использовать периодизацию, которую предложил А.С. Маныкин, то Карибский кризис стал вехой в консолидации биполярной системной модели ^{[53, с. 62–64]}. Краткий ответ на вопрос: «Сыграл ли Рурский кризис схожую роль в развитии Версальского порядка?» – также входит в проблемное поле предложенной статьи.

Рурский кризис как «тень» Первой мировой войны

Образная характеристика Рурского кризиса как «тени Первой мировой войны», данная в свое время немецкими историками ^[54], представляется вполне уместной как начальный пункт для анализа его международного влияния. В событиях 1923 г. получили своеобразное отражение те стратегические дилеммы, которые в значительной степени вытекали из специфики хода и окончания «Великой войны». Согласно тезису британского историка Х. Строна, «многие из проблем, характерных для межвоенного периода, вытекали не столько из того, как делался мир в 1919 г., а из того, как велась война в 1914–1918 гг.» ^{[55, p. 12]}.

Первая мировая война, фактически завершившаяся на западных границах Германии, притом, что немецкие войска еще долгое время продолжали оккупировать ряд территорий на Востоке Европы ^[56], во многом не сняла тех стратегических проблем, которые вытекали из ситуации немецкой «полу-гегемонии» в Старом Свете. Такая ситуация, по мнению ряда авторов, возникла уже после образования единого Германского государства в 1871 г. ^[57]. Согласно оценке канадского исследователя Р. Бойса, война 1914–1918 гг. «серьезнейшим образом ослабила Францию и усилила Германию, в немалой степени – за счет того, что Россия выпала из европейской системы государств, а Франция должна была теперь полагаться на полоску слабых, политически нестабильных и экономически уязвимых стран Восточной Европы»» ^{[58, p. 15]}.

На Парижской мирной конференции 1919–1920 гг. и после нее руководство Третьей Республики неоднократно апеллировало к тому обстоятельству, что даже после поражения в Первой мировой войне Германия, если исходить из фундаментальных показателей мощи (экономика, демография), оставалась более могущественной державой, чем Франция. Официальный Париж стремился использовать подобную аргументацию с целью отсоединить от Германии левый берег Рейна – территорию, крайне важную в стратегическом и экономическом отношении ^[59]. Суммируя aposteriori дискуссии периода подготовки Версальского мирного договора, эксперт МИД Великобритании по историческим вопросам Дж. Хедлем-Морли в записке от 10 августа 1922 г. подчеркнул, что «французская военно-политическая линия состояла в желании обеспечить отделение левого берега Рейна и постоянную оккупацию Рейна, в то время как британцы и американцы были против оккупации, предложив взамен условия по разоружению [Германии] и заключение гарантийных договоров [с Францией]». В Лондоне были уверены, что Париж не оставил прошлых замыслов и продолжал прикладывать усилия к их реализации ^[60].

Цель отделения (в том или иной форме) левого берега Рейна от Германии, наряду с обеспечением долгосрочных поставок немецкого угля по низким ценам для французской металлургии и/или получение доли в рурских угольных компаний (в счет репараций), действительно, оставалась крайне важной для французских властей в период Рурского кризиса. Вместе с тем председатель Совета министров и министр иностранных дел Третьей Республики Р. Пуанкаре был склонен колебаться, так и не расставив ясным образом приоритеты Парижа в 1923 г. ^[61]. Все же ввод войск в Рур стал для Пуанкаре попыткой использовать временное военно-политическое превосходство Франции над Германией с целью изменить долгосрочный «баланс сил» между двумя странами и хотя бы отчасти нивелировать французское отставание от «соседа по Рейну» ^{[62, p. 44]}. Если смотреть на ситуацию с точки зрения Парижа, то в некотором смысле речь шла о стремлении окончательно «завершить» дело Первой мировой войны и получить то, чего не удалось добиться по результатам мирной конференции в 1919–1920 гг. Как подчеркивал немецкий историк Г.А. Винклер, «если бы Франции удалось поставить под свой контроль важнейшую промышленную область Германии с ее большими запасами угля, она могла надеяться достичь того, в чем ей было отказано англосаксами в 1919 г.: отделения Рейнской области от Германии» ^{[63, с. 226]}.

Рурский кризис специфическим образом нес на себе «тень» войны 1914–1918 гг., а также ее последствий и в другом отношении. Продемонстрировав текущее превосходство Франции над Германией на Западе Европы, события 1923 г. в очередной раз выявили шаткость архитектуры безопасности на Востоке континента. Губительными для конструкции Версальского порядка могла оказаться как дальнейшая активизация военно-политических связей между официальными Москвой и Берлином, общим для которых было противостояние с Варшавой, так и «экспорт революции» на Запад в случае внутреннего коллапса Веймарской Республики.

Опасения Сейду, высказанные в записке для руководства МИД Франции от 16 февраля 1923 г., были неслучайны. С точки зрения дипломата, «существование Польши, в нынешнем виде, с трудом совместимо с ситуацией, когда Германия и Россия восстановят свои силы и мощь» ^{[64, p. 247]}. С началом Рурского кризиса в МИД Франции и в Военное министерство неоднократно поступала тревожная информация о предполагаемой концентрации советских войск на границе с Польшей и о возможности совместных действий Москвы и Берлина против Варшавы ^{[64, p. 86, 109–110]}.

Французские опасения не были полностью беспочвенны. Как продемонстрировали, например, советско-германские военные переговоры в Москве, состоявшиеся в феврале 1923 г., стороны отнюдь не исключали скорой большой войны в Европе, «возможно, не позднее середины лета этого года». Немецкие военные при этом выражали заинтересованность в «совместном и одновременном выступлении» Германии и СССР и интересовались, «какие силы Россия может выставить вообще и по периодам войны в частности» ^{[65, с. 110, 113]}. Не менее рискованным для судеб Версальского порядка был и вариант советского содействия не официальным властям Веймарской Республики, а потенциальной Германской революции, на которую осенью 1923 г. всерьез рассчитывали в Москве. В период дискуссий в Политбюро ЦК РКП(б) о налаживании коммуникаций с Германией через страны Балтии генеральный секретарь ЦК РКП(б) И.В. Сталин исходил из перспективы эвентуальной войны против Польши в недалеком будущем. В записке от 18 октября он подчеркивал: «Поляков надо изолировать, с ними придется биться» ^{[66, с. 208]}.

Вновь продемонстрировав уязвимость восточноевропейских государств в случае образования советско-германской комбинации, Рурский кризис одновременно выявил относительную слабость связей между Францией и теми государствами к Востоку от Германии, которые рассматривались в качестве ее партнеров и «союзников» (прежде всего – Польша и Чехословакия). По важному для Парижа вопросу о недопущении угля из Польши и Чехословакии в Веймарскую Республику, испытывавшую угольный дефицит в условиях оккупации Рура, наблюдались определенные успехи ^{[64, p. 106–107]}. Однако с обеспечением полноценной политической поддержки в отношении французских действий в Руре имелось больше сложностей. Так, «признавая неоспоримые права Франции на германские репарации и рассматривая оккупацию Рура как крайнюю меру, Прага тем не менее дистанцировалась от франко-бельгийской акции, заняв позицию нейтралитета в отношении Германии» ^{[50, с. 202]}.

Таким образом, Рурский кризис нес на себя отпечаток Первой мировой войны сразу в нескольких отношениях. Французские власти надеялись за счет силовых действий против Веймарской Республики «завершить» дело 1914–1918 гг. и нивелировать (в той или иной степени) сохранявшиеся долговременные преимущества Германии. Напротив, в Москве и Берлине не исключали того, что события Рурского кризиса позволят определенным образом «переиграть» итоги Первой мировой войны, либо за счет резкого ослабления Польши – «опоры всего Версальского договора», согласно В.И. Ленину ^{[66, с. 63]} – либо за счет «экспорта революции» в Западную Европу, на который продолжали надеяться в Кремле.

Рурский кризис: региональное и глобальное измерения

Само содержание Рурского кризиса, связанного с оккупацией Рура преимущественно французскими войсками (их численность в мае 1923 г. составила 165 тыс. человек) ^[67], логичным образом вело к его восприятию современниками и потомками преимущественно как франко-германского конфликта. 3 января, накануне ввода франко-бельгийских солдат в Рур, Пуанкаре стремился убедить британскую дипломатию в том, что Париж своими жесткими действиями стремится не допустить образования «германской гегемонии в Европе, которую должна была разрушить война…» ^{[64, p. 18]}. Напротив, немецкая дипломатия стремилась доказать, что ввод французских войск в Рур отражал гегемонистские претензии Франции и выходил за рамки, обозначенные Версальским мирным договором (таким, например, был посыл ноты поверенного в делах Германии во Франции Л. фон Гёша от 2 мая 1923 г.) ^{[68, p. 7]}. Восприятие истории кризиса через призму франко-германских взаимодействия (прежде всего – «пассивного сопротивления» населения Рура оккупации) присутствует и поныне. Например, оно получило отражение в специальной выставке к 100-летию указанных событий, которая была открыта в январе 2023 г. в Музее Рура в г. Эссен ^[69].

Вместе с тем Рурский кризис отнюдь не сводился к франко-германскому противостоянию. Как демонстрировал рост турбулентности и напряженности в Центральной и Восточной Европе в 1923 г., ситуация в сфере безопасности на Западе и Востоке континента де-факто оставалась неделимой, и масштабные пертурбации в одной из частей Старого Света неизбежно сказались бы на другой. В Москве, строя смелые планы по оказанию помощи революции в Германии, не исключали, что в итоге подобное развитие событий может привести к войне против Франции. Таким был один из посылов председателя Исполкома Коминтерна Г.Е. Зиновьева в тезисах «Грядущая германская революция и задачи РКП», утвержденных Политбюро ЦК РКП(б) 23 сентября 1923 г. ^{[66, с. 196]}.

Однако масштаб событий 1923 г. не ограничивался даже всей континентальной Европой ввиду нараставшего влияния на ход и результаты Рурского кризиса со стороны Великобритании и США. Перед британскими и американскими властями, а также крупным частным бизнесом де-факто стояла проблема такого управления франко-германским конфликтом, которое позволило бы минимизировать его потенциальные риски и негативные последствия, и, напротив, максимизировать разного рода дивиденды от возможного урегулирования.

Риски, если смотреть на них из Лондона и отчасти – из Вашингтона, действительно, были велики. Полная реализация амбициозных целей Парижа грозила образованием ситуации, напоминавшей «французскую гегемонию» в континентальной Европе. Еще 22 июня 1921 г., выступая перед участниками Имперской конференции, собравшей представителей Великобритании и британских доминионов, министр иностранных дел Соединенного Королевства, лорд Дж.Н. Кёрзон говорил о том, что Франция, обладая Лотарингией, имея в распоряжении шахты Саара и оккупируя Рур, станет «повелительницей Европы в отношении угля, железа и стали, а вместе со странами под ее военным командованием – [она станет] и военным монархом [континента]» ^{[70, p. 8]}. В период самого Рурского кризиса, 6 августа, бывший премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж на страницах прессы высказывал точку зрения о том, что Франция Пуанкаре может действовать «по примеру Наполеона». Политик не исключал того, что «Германия может обессилеть, она может даже временно развалиться» ^{[71, с. 110]}. Наконец, и британский писатель-фантаст Г. Уэллс в книге «Год предсказаний» (1924) писал о скором наступлении «французского тысячелетия», когда «ничего не останется на континенте кроме победоносной Франции, ее разбитых и сломленных противников и сервильных и ненадежных союзников – крестьянских государств» ^{[72, p. 725]}.

Если Лондон настораживала возможная французская гегемония в Европе, то в закрытых дискуссиях озвучивалась и противоположная точка зрения: если очевидным победителем из Рурского кризиса выйдет Германия, то это может обернуться крахом Версальской политико-дипломатической конструкции. В донесении от 22 января 1923 г. британский представитель в Высокой союзной комиссии по рейнским делам (Рейнской комиссии), игравшей важную роль в управлении оккупированным (согласно мирному договору) левым берегом Рейна, лорд В. Килмарнок призывал МИД Великобритании не занимать выраженной антифранцузской позиции: «Самый важный фактор, с моей точки зрения, заключается в том, что нельзя позволить французам потерпеть поражение… Никакого другого реального средства давления не останется, и Германия сможет фактически отказаться от дальнейшего выполнения договора» ^{[73, p. 52]}. Как ни странно, в Вашингтоне присутствовали схожие настроения. В донесении от 26 февраля посол Великобритании в США О. Геддес сообщал о «безусловно, широко распространенном, хотя и редко высказываемом открыто убеждении в том, что, поскольку Германия понимает только силу, разрешение важного вопроса о выплате Францией долгов США связано с тем, что французы окажутся успешными в Руре…» ^{[73, p. 126]}.

Однако говорить о действительной солидарности Великобритании и США с Францией в 1923 г. отнюдь не приходилось. Скорее, речь шла о негласной попытке британских и американских элит (как в правительстве, так и в частном бизнесе) за счет косвенного управления франко-германским конфликтом достичь комплекса взаимосвязанных целей: не допустить французской гегемонии; ослабить Германию и принудить ее к согласию с новым репарационным планом, не допустив при этом коллапса страны. При этом необходимо было избежать и большой войны или революционных потрясений в Европе.

Последний сценарий грозил не только непредсказуемыми последствиями сам по себе, но и почти неизбежно ударил бы по интересам США и Великобритании. Соединенные Штаты могли окончательно потерять перспективу вернуть себе займы, выданные европейским странам в годы Первой мировой, а от Великобритании потребовалось бы вмешательство в эвентуальную войну на континенте, что было связана с неизбежными людскими и финансово-экономическими потерями. Размышляя в феврале 1925 г. о способах урегулирования франко-германских отношений, министр финансов Великобритании У. Черчилль продолжал подчеркивать один из императивов британских действий: «Мы хотим спасти себя от вовлечения в новый Армагеддон, ущерб при победе в котором будет почти таким же, как при поражении» ^[74].

В определенной степени Франция, преследуя собственные интересы, выступила «тараном» в деле навязывания руководству Германии понимания того, что ему придется смириться с выполнением ряда репарационных условий Версальского договора, поскольку альтернативой этому, как продемонстрировал Рурский кризис, могли стать финансово-экономический коллапс и политический развал Веймарской Республики. Неслучайно, что американский банкир и государственный деятель Ч. Дауэс, по фамилии которого был назван новый репарационный план, принятый по итогам кризиса, в одном из разговоров с французским послом в США Ж. Жюссераном в декабре 1923 г. даже вербально одобрил французские действия в Руре: «Немцы не хотели понимать других доводов, было необходимо прибегнуть к этому»» ^{[75, p. 86]}.

В значительной степени указанная логика сработала. Как подчеркивают исследователи, поражение в Руре было расценено немецким общественным мнением «как вторая проигранная война» ^{[76, с. 84]}, а сам факт поражения проложил дорогу последующему «плану Дауэса», окончательно утвержденному на Лондонской конференции 1924 г. Согласно немецкому историку М. Бергу, «без крушения иллюзий в ходе Рурского кризиса ни немцы, ни французы, по всей видимости, не приняли бы соглашения, столь сильно продиктованное американскими интересами» ^{[77, p. 91]}.

Таким образом, Рурский кризис – проявление острого франко-германского конфликта – фактически стал необходимой предпосылкой для американского и британского посредничества, которое, в свою очередь, и запустило механизм урегулирования репарационного вопроса на Лондонской конференции и механизм частичного решения проблем безопасности в Западной Европе на Локарнской конференции. По-своему примечательной для характеристики роли кризиса стала столь различавшаяся судьба двух, по сути схожих предложений Вашингтона о посредничестве. В них шла речь о созыве комитета экспертов для урегулирования репарационного вопроса. Если первое подобное предложение, озвученное госсекретарем США Ч. Хьюзом 29 декабря 1922 г., осталось, согласно Ллойд Джорджу, «незамеченным политиками» ^{[71, с. 63]}, то аналогичная инициатива президента США Дж.К. Кулиджа, сформулированная в речи от 9 октября 1923 г., имела намного более серьезное значение и стала прологом последующего «плана Дауэса».

Кёрзон, предпринимавший собственные, неудачные попытки посредничества на более ранних этапах Рурского кризиса ^{[78, 79]}, ухватился за это предложение Вашингтона, увидев в нем шанс выхода из сложившейся ситуации. В переписке с британским поверенным в делах в Вашингтоне Г. Чилтоном Кёрзон указывал на то, что Лондон не желал создавать у Парижа ощущения совместного англо-американского прессинга, однако считал «сотрудничество с правительством Соединенных Штатов одним из ключевых условий любого прогресса в сторону урегулирования [ситуации в Европе]» ^[80]. Аналогичная позиция, суть которой сводилась к призыву, обращенному к британским властям активно взаимодействовать с Вашингтоном в урегулировании Рурского кризиса, озвучивалась и на Имперской конференции 8 октября 1923 г. ^[81].

Хотя степень солидарности Великобритании и США, разделенных многочисленными противоречиями (в т.ч. по военно-морским вопросам) ^[82], не стоит абсолютизировать, все же представители политического руководства и финансового мира двух стран разделяли ряд базовых, обозначенных выше целей по стабилизации Европы по собственным правилам. Примечательно, что если динамика Рурского кризиса усугубила франко-германское противостояние и отдалила от Франции Великобританию и некоторые другие государства (например, Италию и Бельгию), то англо-американская солидарность, напротив, нарастала.

Вехой на этом пути стало подписание 18 июня 1923 г. двустороннего соглашения, регулировавшего выплату военных долгов Великобритании Соединенным Штатам (947 млн. ф.ст. в течение 62 лет). Его базовые условия были согласованы во время визита британского министра финансов С. Болдуина (будущего премьер-министра) в Вашингтон, который состоялся в январе того же года ^{[83, p. 79–80]}. От внимания американского посла во Франции М. Херрика не укрылось то обстоятельство, что за финансовой дипломатией Лондона стояла, в том числе, политическая логика. 28 февраля Херрик сообщил Хьюзу, что Великобритания, ощущавшая себя изолированной в начале Рурского кризиса, «надеялась рано или поздно вмешаться в дела на континенте, но при полной поддержке Соединенных Штатов и при наличии общей программы, сопротивляться которой европейские государства сочтут сложным либо невозможным. Урегулирование вопроса о долгах в каком-то смысле отделило Великобританию от ее континентальных союзников» ^{[84, p. 99]}.

Таким образом, Рурский кризис, «сердцевиной» которого стал франко-германский конфликт, имел не только субрегиональное или региональное значение, но и повлиял на трансатлантические международные отношения. Лондон и Вашингтон, осуществляя негласное управление конфронтацией между Парижем и Берлином и удерживая ее в тех рамках, которые отвечали британским и американским интересам, сумели использовать возникшую по итогам кризиса ситуацию для реализации выгодного им варианта финансово-экономической и военно-политической стабилизации Европы в 1924–1925 гг.

Рурский кризис и трансформация механизмов функционирования Версальского порядка

Если исходить из того, что одной из базовых «несущих конструкций» Версальского порядка после 1919 г. выступала англо-французская Антанта ^{[2, с. 317]}, то Рурский кризис рассматривается целым рядом исследователей как событие, приведшее к ее концу ^[85]. Антанта (Сердечное согласие) образца после окончания Первой мировой войны являлась форматом двустороннего (прежде всего – англо-французского) и многостороннего взаимодействия (в рамках заседаний Верховного совета Антанты с участием Великобритании, Франции, Италии, Бельгии и Японии), который уже не был тождественен военному союзу. Современники фиксировали эту разницу, отмечая при этом некоторую «размытость» характера обязательств в рамках послевоенной Антанты. 2 июня 1921 г. заместитель британского высокого комиссара в Рейнской комиссии А. Робертсон, сообщая в Лондон о недавней беседе с военным министром Франции Л. Барту, посетившим Рейнскую область, писал, что Барту «и его коллеги крайне заинтересованы в том, чтобы Сердечное согласие было преобразовано в союз. Антанта – неопределенная вещь, значение которой остается неясным ни для тех, кто входит в нее, ни для тех, кто ей противостоит» ^{[58, p. 108]}. На практике Антанта функционировала в начале 1920-х гг. как определенный политический и дипломатический механизм разработки общей политики стран-победителей, объединенных задачей реализации (а фактически навязывания) мирных договоров. Она была своеобразным «мотором», который должен был запустить существование Версальского порядка.

При всех англо-французских противоречиях, существовавших в начале 1920-х гг., прагматически мыслившие политики и дипломаты как в Лондоне, так и в Париже понимали, что полный разрыв между их странами приведет к образованию в Версальской Европе такого «вакуума сил», который вполне могут заполнить Германия и Советская Россия ^{[9, p. 41]}. Однако такой сценарий рассматривался как катастрофический. В августе 1920 г., в условиях наступления Красной армии на Варшаву, выявившего целый ряд противоречий между Великобританией и Францией, Кёрзон все же призывал Париж к солидарности. Он предупреждал руководство Третьей Республики, что в противном случае может возникнуть «такое положение дел, которое представляется французам ужасным даже в большей степени, чем нам, а именно – к комбинации России и Германии, образование которое будет фатальным для надежд на мир и на выполнение Версальского договора» ^[86].

В условиях Рурского кризиса, вновь актуализировавшего вопрос о советско-германской комбинации в той или иной форме, ситуация отчасти повторилась. Пуанкаре, вставший осенью 1923 г., перед сложным выбором – более активно поддерживать рейнское сепаратистское движение в Германии с надеждой на отделение левого берега Рейна, что грозило разрывом с Великобританией, или сохранить взаимодействие с Лондоном – после ряда колебаний выбрал второе. Свою роль сыграли слабость рейнских сепаратистов, а также собственные просчеты французских властей при работе с автономистским и сепаратистским движениями. 22 декабря 1923 г. председатель Рейнской комиссии француз П. Тирар вызвал одного из лидеров сепаратистов Х. Дортена в Кобленц и заявил ему об обязательстве Франции по отношению к Великобритании положить конец рейнскому сепаратизму (если необходимо – с помощью силы) ^{[87, p. 67]}. Аналогичный аргумент – необходимость не порывать с Великобританией – тогда выдвигал и сам Пуанкаре в ответ на присутствовавшие во французском руководстве планы заключить двусторонний договор с Германией, не дожидаясь межсоюзнического решения по репарациям ^{[14, p. 234–235]}.

Все же, несмотря на интенции Пуанкаре, Рурский кризис де-факто разрушил Антанту как механизм предварительного и привилегированного согласования решений между Лондоном и Парижем. Уже на начальных стадиях кризиса руководство Великобритании заняло позицию «благожелательного нейтралитета». Хотя подобный «нейтралитет» был благожелателен в отношении Франции, что проявилось, например, в пропуске французских войск через Кельнскую оккупационную зону на Рейне, занятую британской армией ^[88], такая позиция свидетельствовала об определенном дистанцировании от Парижа и об отказе от логики функционирования Антанты. В британских дипломатических кругах обсуждался даже вариант вывода британских войск с левого берега Рейна, однако от него в итоге было решено отказаться, в т.ч. как от шага, имевшего очевидную антифранцузскую направленность и сокращавшего к тому же инструменты британского влияния на разрешение кризиса ^[89].

Так же как жесткое столкновение Франции и Германии в условиях Рурского кризиса открыло определенные возможности для англо-американского посредничества, так и распад Антанты в 1923 г. стал прологом для образования новой конфигурации стран-лидеров Версальского порядка. Представители официальной британской дипломатии в лице министра иностранных дел О. Чемберлена и американского финансового капитала в лице управляющего Федеральным резервным банком Нью-Йорка Б. Стронга выступили важными медиаторами на пути перехода от Антанты к системе «европейского концерта», зафиксированной на Локарнской конференции. Суммируя логику британского посредничества в записке от 19 марта 1925 г., Чемберлен отметил: «Я верю, что в данный момент в силах Великобритании принести мир в Европу. Для достижения этой цели необходимы две вещи: 1. Мы должны устранить или смягчить французские страхи; 2. Мы должны вернуть Германию обратно в европейский концерт. Обе вещи важны в одинаковой степени. Ни одна из них сама по себе недостаточна, и первая необходима для того, чтобы осуществить вторую» ^{[7, p. 45]}. В иной плоскости, но в схожем направлении действовал Стронг, предпринявший важный визит в Берлин в середине июля 1925 г. В беседах с главой Рейхсбанка Я. Шахтом он подчеркивал, что финансовая помощь Германии со стороны американских банков не последует до того, как в политическая ситуация в Европе стабилизируется на базе готовившихся Локарнских соглашений ^{[90, p. 498]}.

Рурский кризис и закономерности консолидации системных моделей международных отношений в XX веке

Таким образом, Рурский кризис стал прологом и по-своему – необходимым условием для «международного поворота» 1924–1925 гг., после которого развитие Версальского порядка перешло в стадию консолидации. Аналогичную роль применительно к биполярной системной модели сыграл Карибский кризис 1962 г., фактически наложившийся на Второй Берлинский кризис, начавшийся в 1958 г. Можно ли проследить какие-то сходства между указанными кризисами и той ролью, которую они сыграли в развитии двух системных моделей XX века?

При всех конкретно-исторических различиях, если мы говорим о функциональном значении и структурной роли двух кризисных взаимодействий (Рурский, с одной стороны, Второй Берлинский + Карибский кризис, с другой), то между ними есть определенные параллели. Оба комплекса кризисов были связаны со спецификой окончания прошлой «большой войны», несли на себе ее своеобразный отпечаток и «тень». В случае событий 1923 г. речь шла об относительном характере поражения Германии в Первой мировой войне и о сохранявшихся французских амбициях на долгосрочное ослабление «соседа по Рейну», в случае кризисов 1958–1962 гг. – о ситуации в Берлине, непосредственно вытекавшей из специфики окончания Второй мировой войны и комплекса достигнутых тогда договоренностей между союзниками (протокол от 12 сентября 1944 г., соглашение от 26 июля 1945 г.) ^[91]. Подобные исторические примеры позволяют отметить наличие долгого «эха» крупных войн, производящих серьезные изменения в международных отношениях ^[92]. Их урегулирование, как правило, не ограничивается лишь условной «мирной конференцией» непосредственно по итогам войны, а фактически растягивается на более долгий период. Имеется вероятность и своего рода «афтершоков» – повторных «толчков», связанных с последствиями прошедшей «большой войны», но отделенных от нее хронологическим интервалом.

В случаях обоих рассматриваемых кризисных взаимодействий был высок риск начала новых вооруженных столкновений, а завершение кризисов, напротив, открыло путь к снижению военно-политической напряженности: к «международному повороту» 1924–1925 гг. и к процессам разрядки 1960–1970-х гг. соответственно. События 1923 г., с одной стороны, и 1958–1962 гг., с другой, сыграли к тому же важную роль в трансформации лидирующей группировки (группировок) системной модели, в эволюции ее «ядра» («ядер»). Если говорить о последствиях Рурского кризиса, то Антанта во главе с Великобританией и Францией трансформировалась в «европейский концерт» с участием Германии, если говорить о результатах Берлинского и Карибского кризисов, то они усилили процессы частичного размывания американского и советского лидерства в рамках своих блоков. Так, например, некоторые исследователи видят взаимосвязь между выявленным в 1958–1962 гг., определенным расхождением интересов Франции и ФРГ, с одной стороны, и США, с другой, и последовавшим «кризисом доверия» в НАТО ^[93] и попытками укрепить европейский «полюс силы» ^{[94, ch. 3]}. Отчасти схожие процессы наблюдались и в «социалистическом блоке»: события Карибского кризиса усугубили уже имевшиеся советско-китайские противоречия (Пекин считал, что Москва пошла в ходе кризиса на чрезмерные уступки, и пытался укрепить китайско-кубинские связи) ^[95].

К тому же сама ситуация острых кризисов, отвлекавших внимание ведущих держав, создавала определенные возможности для активизации внешнеполитических действий со стороны иных стран, менее вовлеченных в кризис. Так, например, погруженность Лондона и Парижа в Рурский кризис способствовала росту напористости в Средиземноморье со стороны Рима, что привело в итоге к Корфусскому кризису 1923 г. в отношениях с Грецией ^[96]; Пекин же в условиях Карибского кризиса попытался реализовать свои давние требования в отношении границы с Индией, что вылилось в серьезный пограничный конфликт (безусловно, речь при этом не идет при этом о каком-либо прямом сопоставлении итальянских и китайских внешнеполитических шагов) ^[97].

Заключение

Подытоживая статью, можно констатировать, что Рурский кризис, став выражением острого и в определенном смысле неразрешенного Первой мировой войной франко-германского конфликта, запустил целый ряд международных процессов, выходивших далеко за пределы отношений между Парижем и Берлином. События 1923 г., зафиксировав французскую попытку переломить долгосрочный «баланс сил» в отношениях с «соседом по Рейну» и использовать текущее военно-политическое превосходство Третьей Республики, привели к росту к напряженности на Востоке Европе и продемонстрировали географическую асимметрию Версальского порядка: к Востоку от Германии он был менее прочен, чем на Западе. Кризис, который потребовал от Франции и Германии вовлечения масштабных политических и финансовых ресурсов, открыл возможности для англо-американского посредничества в его разрешении на условиях, в целом отвечавших интересам Лондона и Вашингтона. Сумев навязать Берлину согласие с рядом репарационных постановлений, французское руководство вместе с тем не смогло полноценно воспользоваться плодами своей, казалось бы, состоявшейся «победы» в Руре.

Кризис 1923 г., сопряженный с высокими рисками новой войны в Европе и революционных потрясений, тем не менее сыграл основную роль в консолидации Версальского порядка. В результате него были созданы условия для «международного поворота» 1924–1925 гг., в т.ч. формирования «европейского концерта» Великобритании, Франции и Германии как новой «несущей конструкции» Версальского порядка взамен распавшейся Антанты. По ряду компонентов и особенностям сыгранной им структурной роли, влияние Рурского кризиса на Версальский порядок можно сопоставить с влиянием Берлинского и Карибского кризисов на биполярную системную модель, однако данная гипотеза требует дополнительной проработки в дальнейших исследованиях.